Женька Женьковна (tauka) wrote,
Женька Женьковна
tauka

Category:

Нинель. Часть 3

Часть 1.
Часть 2.

    «Мамины глаза, полные смертельной муки, захлопнувшаяся за нею дверь. Наутро - «пенал» в «воронке», перевозящем из внутренней в общую тюрьму, мамино пальто сквозь щель двери. Мой звериный крик: «Мамочка!» - и провал... Вереница лиц, чередование тюремных камер...
    Эти дни в тюрьме были самыми страшными в моей жизни. Где-то рядом, в камере смертников - моя мать. Стоило закрыть глаза, как явственно слышался треск выстрелов, мамины глаза и - «Прости меня, доченька!» Я была буквально на грани помешательства. 16 мая меня вызвал оперуполномоченный и сказал, что прошение о помиловании моей матери, видимо, будет удовлетворено, но сейчас она будет направлена в другое место заключения и лишена права переписки. Мне не стоит  «тревожить запросами о её нахождении определённые инстанции». Почему он мне так запомнился, этот день - 16 мая 1944 года?»

    На следующий день – отправка в  Торжок на пересылку:
«великое скопище народа, рас, национальностей, неисчислимое количество вариантов совершённых правонарушений и приговоров за них. Относительная свобода передвижения внутри ограды, шум, смех, рыдания, бойкий обмен вещей на еду и курево. После тюремного заточения это сразу ошеломило, закружило, куда-то понесло. Очень хотелось к людям и, по возможности, к не очень сумрачным. Мои коллеги по статье были старше меня и, как правило, избегали разговоров. А рядом - вольница уголовников. Кто-то подарил мне пилотку, кто-то показал мне, как надо курить «взатяг», кто-то придумал прозвище «Пацанка-партизанка».
      Начался следующий семестр моих университетов. Клава «Мудрая» в общей сложности имела более 10 судимостей и 75 лет срока по ним. Первым её вопросом был: «Закон божий знаешь? Десять заповедей? Ну, там: не убей, не укради?.. Это всё лабуда! Запоминай с одиннадцатой: не зевай; не теряйся; обмани ближнего, ибо ближний обманет; бей первым...» И раскрывался целый пласт, с гордостью именующий себя «преступным миром», разбитым как бы на подклассы: воры в законе, посученные и фраера - это мы, все остальные.
    ...это было загадочно, интересно. К тому же многие из них были великими актёрами, умели создать о себе впечатление, как о людях смелых, гордых, независимых. Меня принимали на равных, всячески поощряя и подхваливая. А ведь независимой и гордой тоже хотелось быть!»


      Первым лагерем был Усольлаг в Соликамске.
«В бараке нас было более сотни… Справа от двери несколько вагонок занимали сифилитики, болезнь у которых была заглушена лекарствами и считалась не опасной для окружающих. Бак для воды и прикованная к нему кружка были общими».

      Со временем Нина стала присматриваться к людям, и у нее появились новые друзья:
«…мне крупно повезло. В лагере были люди, которых арестовали ещё в 37-38-х годах. …Этим людям я обязана сохранением в себе человека. Видя, что меня потихоньку засасывает романтическая накипь лагерной «элиты», они проявили столько настойчивости, такта, сумели противопоставить свои взгляды и умение сохранить человеческое достоинство звериным законам лагеря, что я им поверила безоговорочно раз и навсегда.  Мои старшие друзья входили в группу людей, любящих искусство, бывших актёров, учителей, художников. Ставили немудрые спектакли, давали концерты. Надо ли говорить, как меня это увлекло?»

      Окончание войны, радость и надежды на амнистию… как оказалось, напрасные: следующий этап – Кушмангорт.

Глухой лесных повалов грохот
С мечтой – скорее день прожить,
И ветра вой, и вьюги хохот
Я так и не смогу забыть.
    Страхами придушена,
    Гнулась, как ковыль,
    Паханам послушная
    Лагерная пыль.
Паханы с шестерками,
В похоти дрожа,
Ниночку-блондиночку
Брали с-под ножа.
    На ветру былиночка,
    Слабенький росток,
    Завершала Ниночка
    Семнадцатый годок.

Новый этап - Ржавец.
«Лесоповал, трелевка и вывозка леса к верхним складам, крик «Бойся!», когда падает дерево. Одно из них, перевернувшись на срезе, пошло в другую сторону и его вершина крепко вдавила меня в сугроб. Сломаны обе руки, ключица, рёбра, со спины содрана кожа. А у фельдшерицы из медикаментов только бутыль с марганцовкой да бинты из застиранных простыней. Ни гипса, ни, тем более, рентгена нет и в помине. Наложена, так называемая, твёрдая повязка - и на нары! И что вы думаете? Через месяц всё срослось и почти нормально!»

Опять отправка. Куда?
- Приказано отправить всех политических, создаются какие-то новые спецлагеря.

"На голом пространстве, переплетённом колючей проволокой, длинные бараки с плоскими крышами".

Здесь безлесье полное,
Это – Казахстан,
Это – Степь Голодная,
Это – Джезкаган.
«Джез - по-казахски медь. Её залежи и определили местоположение Степлага».
Новые условия –
Смысл непостижим.
Лагеря особые ,
Каторжный режим.
    Севера сменили
    Ветры и жара.
    Нет имен, фамилий –
    Только номера.

«Вошли в зону. Первое, что бросилось в глаза: на спине, левом рукаве и правой стороне подола вшиты белые прямоугольники с цифрами и буквами. Номера… Эти лоскуты вручили нам тут же со строгим наказом: немедленно вшить, не нашить, а именно вшить, вырезав предварительно клок из одежды. Ну, эта «технология» была понятна! Вдруг задумаешь бежать, номер и спороть недолго, а вот дыры-то не замаскируешь! Итак, с этого дня вместо там всяких имён и фамилий, есть лаконичный номер. Мой - СО-862!
...Основные работы - строительство. … Строим насосную станцию. Грунт - спрессованный глиною щебень, а под ним - сплошная монолитная плита, - ни кирка, ни отбойный молоток не берут. Пробуем бить кувалдой вдвоём, попеременно по 20-30 ударов. За день набиваем по 2-3 килограмма каменной пыли. Сутками жжём костры, ночью, когда резко холодает, вольнонаёмные заливают плиту водой, появляются трещины. В них забиваем металлические клинья. Потом приходят взрывники, бурят шпуры, взрывают".

Вечером, после тяжелой работы – они выходят на сцену.

Где только силы находили!
Ведь, смыв усталость, как грехи,
Мы на подмостки выходили –
Петь, танцевать, читать стихи.
    И от невзгод и унижений,
    От каторжных бессрочных лет
    Лагпункт Кенгир, юдоль мучений,
    Сходился весь на тот концерт.
За все страдания и муки
Нам был наградой сцены блеск,
Трудом истерзанные руки,
Аплодисментов тихий плеск –
    Оваций каторжных раскаты!
    Звенит отбой. Лагпункт замолк.
    Отпев, оттанцевав, девчата
    Бегут в каморку – под замок.
***
Сегодня мне 22…
Доля моя горька.
Пальцы сжимаю едва –
Так тяжела кирка.
    Кажется, вдалеке
    Кто-то костер развел –
    Это в степном песке
    Алый тюльпан расцвел.
«В конце апреля степь преобразилась: куда ни глянь, - сплошные ковры тюльпанов. Они здесь совсем не такие, как в садах, - на коротких стеблях, которые противостоят здешним ветрам. Алые, жёлтые, сиреневые... Красота неописуемая! »

Одно из орудий труда - шестнадцатикилограммовый перфоратор.
«Всё время приходится упираться грудью в рукоятку. Под правой грудью образовался какой-то шарик, всё растёт, уже величиной с яйцо. Думаю, от перфоратора. Застуженный зуб даёт воспаление надкостницы, и с этим попадаю в лазарет. Его возглавляет Нина Александровна Афонасова - искуснейший хирург из плеяды врачей-врагов народа. С минимумом средств и техники творит чудеса, собирает людей буквально по частям. …Осматривает не только мою челюсть, а всю меня. Нащупывает следы прошлых переломов, потом наталкивается на мой желвак... Через день приходят доктора Кауфман и Шеффер, - тоже светила, ощупывают, что-то говорят по латыни: глаза озабоченные. Нина Александровна говорит, что мне нужно срочно сделать операцию, так как моя опухоль внушает опасения. Ну что же, раз нужно...»

      В лазарете Нинель знакомится с заключенной француженкой Жанной Кофман – нейрохирургом, альпинисткой.  В войну Жанна была старшим инструктором по альпинизму в частях особого назначения на Кавказе, капитаном Советской армии, участвовала в снятии с Эльбруса нацистского флага. После войны приговорена к 6 годам лагерей.

«…Врачи не раскрывали мне мой диагноз, но по глазам друзей я понимала, что это что-то очень серьёзное. Операция под общим наркозом длилась около 4-х часов... Когда я пришла в себя, первое, что я увидела - на спинке кровати листок, а на нём - кораблик, упрямо летящий с волны на волну. Жанкина работа! Перед уходом на операцию я просила её нарисовать мне кораблик с парусом, - символом надежды, - авось, выплыву. Скосила глаза в Жаннин угол: там поднята рука, сжатая в кулак: «Но пассаран!». Пришла Нина Александровна. «Ниночка, мы успели, теперь всё будет хорошо»...

Саркома. В лагере, без особых лекарств и условий сумели спасти от саркомы.

«Из центра пришло указание: создать в лагпунктах культбригады и ежемесячно давать концерты, чтобы поднять трудовой настрой - …и вот уже то в столовой, то в предбаннике стали слышны песни, музыка, стихи - шли первые репетиции… Не обходилось и без курьёзов. Все программы проходили строжайшую цензуру… Подготовили мы как-то поппури из вальсов Штрауса. Чудесно пела их Шура Конько, а девочки из балета танцевали. Номер был очаровательный. А тут пришло указание по борьбе с космополитизмом. Увидел майор в программе фамилию Штраус и без комментариев вычеркнул номер. Как же спасти его? Переписываю программу и вместо него пишу: композитор Терентьев - «Лирическая». Всё утверждено. Надо было видеть глаза зрителей! Все поняли, но никто не выдал. Так и сошло».

Еще одно уникальное знакомство, за которое Нинель Петровна всегда была благодарна судьбе: в 1949 году в лагерь этапом привезли заслуженную артистку РСФСР – Татьяну Окуневскую. Они начали совместную работу над «Русланом и Людмилой»:
«…редкий ВУЗ мог бы мне дать столько практических советов в чувстве стиха, ритмике, пластике. Два часа в день, хоть камни с неба, мы занимались поэмой и актёрским тренингом. Каким-то чудом достали ноты…
…я была выпущена на эстраду... Мне и сейчас трудно подобрать слова, которые могли бы отразить моё тогдашнее состояние. Я понимала, что мне удалось сделать нечто такое, чего раньше я не умела, что-то во мне самой произошло... Когда отшумели аплодисменты и разошлись зрители, я опустилась на скамью в полном изнеможении, меня била дрожь. Подошли Татьяна Кирилловна и Лиля. Та бросилась ко мне: «Что с тобой, Нина?», а Татьяна Кирилловна: «Не троньте её, Лиля, - так рождаются актрисы. Вот ведь и за колючей проволокой бывают подарены душе минуты величайшего счастья, когда и сама эта проволока уже где-то «за кадром».


1952, август. — Отправка этапом в Карабас, затем в степной лагпункт Талды-Кудук. Работа без конвоя на сортировке зерна, в строительной бригаде, на конном дворе.

1953, 15 мая. — Освобождение. Нине 26 лет. Получение паспорта с запретом на проживание в ряде городов. Назначение места жительства – Карагандинская область. Направление запросов о судьбе матери.

1954, 17 сентября. — Снятие судимости.
«Тут же вырываюсь в Россию, в Торопец Соседи приблизительно показали место, где похоронена бабушка. Даже могилы нет, где бы можно было выплакаться.  А о маме опять ничего…

...В 1961 г. приходит пакет из Военного трибунала: «Дело по обвинению Мониковской Варвары Ивановны прекращено ввиду отсутствия состава преступления... Реабилитирована посмертно»... Вот и всё. В полученном мною свидетельстве о ее смерти есть дата -16 мая 1944 года. Значит, не зря этот день запомнился. Значит, когда мне говорили о заключении без права переписки, её уже не было в живых. На месте «причины  и место смерти» в свидетельстве - прочерк. И этой могилы мне не найти...
Через полгода получаю реабилитацию и я. Жизнь продолжается…"


Стихи и цитаты - из книг "По ту и эту сторону решетки", "Годы утрат и минуты счастья".
Почитайте книгу по ссылке. Я тут кратко мозаику собрала. А вы почитайте книгу целиком. Она небольшая.
Tags: удивительные люди
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments